Творчество добровольцев

Весной и в начале лета битком набитые поезда мчались на юг, осенью-в обратном направлении, везя загорелых курортников в постылую хмарь, сырость и стужу. Впрочем, как весной, так и летом отдыхающие показывали завидный аппетит, жадно набрасываясь на вынесенную к поезду еду: жареных кур, горячую картошку с укропом, оладьи с пылу, с жару, розовое сало, хрустящие соленые огурчики. Все было свежее и потрясающе вкусное. Абрикосы и черешню мерили ведрами, к радости путешественников, бледных от нехватки витаминов, широко раскрывавших глаза при виде роскошного южного базара. Базар этот как быстро разворачивался на перроне, так же быстро и убирался, как только поезд отправлялся в путь. В обычное время на станции никто не торговал- за этим строго следил седоватый в три обхвата полицейский, маявшийся целыми днями от жары и безделья. Одет он был в казачью форму, с нагайкой, как и было с некоторых пор положено на юге России.

Торговали здесь и наши героини, бывшие девчонки-погодки Анька и Любка, помогавшие матерям, а потом, когда матери состарились-принявшие эстафету станционной торговли. Обе выросли без отцов, были громкоголосые, языкастые - палец им в рот не клади. Числились уборщицами на вокзале, но, справив свои нехитрые обязанности, спешили в огород, птичник, к плите - готовиться к очередному поезду. И все они успевали, точно у каждой было по три пары рук, как у заморского бога Шивы.

Ссора поначалу разгорелась вроде бы ни из за чего. К утреннему поезду пришла с выводком ребят встречать своего хозяина молодая, худая как жердь, попадья. Ребятишки облепили торговок. Анна, которая была сердцем помягче, предложила им по оладушке. Мама их, давно знавшая Анну, позволила, и дети вмиг опустошили корчагу с выпечкой.

-Корми их, корми,-проворчала Любовь Тимофеевна, стоявшая неподалеку.- Они, как вырастут, с тебя три шкуры сдерут в церкви-то своей.

-Ты что мелешь?-возмутилась Анна.- Детям жалеть- великий грех, да простит тебя Господь и Пресвятая Богородица! Не моги жадничать. Худо будет тебе.

-Да-а-а? Ишь ты, какая добрая! Да им мешками на канун таскают, сама видела. Свиней можно кормить! В три горла, небось, наворачивают…

-Замолкни! Не ори! С голоду помираешь, что ли? Матушка услышит…

-Пусть слышит! Устроилась, как у Христа за пазухой…

-Кто устроился? -тихо и оттого страшно выговорила попадья.-Я устроилась? С двумя больными детьми каждый день в райцентр туда и обратно, домой приезжаю затемно, дел - невпроворот, и никто не помогает, только злобятся все. Операцию старшенькому делали, неделю подле него сидела, девочке средней процедуры и уколы назначили, а возить не с кем. Батюшка сам, как отслужит, ездил, у него сердце нездоровое, замаялся весь. Годовой отчет дважды ездил сдавать. Картошку позже всех посадили, и корова нестельная осталась. Где молоко будем брать?

-Матушка, не слушайте ее, ради Христа, - вступилась Анна.- Дурная она, блажит невесть что.

-Кто это дурная? Я дурная? Ах ты, поповская прихвостня,

-завопила противница,- вот я тебе покажу!

-А ты большевичка недобитая! Мало мы вас таких гнали…

Но тут уже вмешались бабы, стоявшие в ряд в ожидании поезда, кто встал на сторону попадьи, кто – против. Стали обличать скопидомство некоторых местных церковнослужителей, и, в конце концов, на перроне поднялся такой гвалт, что добродушный есаул, набрав в легкие воздуха, рявкнул:

-А ну тихо! А то всех разгоню сейчас.

Подошедший весьма кстати пассажирский поезд поставил точку в этой истории. Все моментально вернулись к своим обязанностям. Батюшка этим поездом не приехал, и попадья, собрав детишек, двинулась было домой. Но тут ее окружили торговавшие бабы и вмиг надавали уйму съестного, так, что она растрогалась до слез и, кланяясь всем, просила приходить на службу и подавать записки бесплатно-«а то от этих денег грех один!» И ее

благодарили, и радовались, что дело кончилось миром, и никто ни на кого не в обиде.