Творчество добровольцев

Сочетание свежести листвы и теплоты камня окутывало ее невидимым облачком, которое иногда пронизывали струйки веселого дождя. Анна Николаевна, смеясь и молодея, пряталась от него куда попало -транспорт по Арбату давно не ходил, и от крытых остановок осталось одно воспоминание.

В хорошую погоду она гуляла почти каждый день.

Домой можно было не спешить. Дома ждал тихий ужас.

Когда она отпирала дверь- посреди комнаты, мыча и пуская слюни, представал ее сын, инвалид детства. Здоровенный верзила много ел, но работать не мог, и проводил время, слоняясь из угла в угол. Когда ему попадала в руки книга (обычно мать запирала книжный шкаф на замок)-он с наслаждением рвал страницы на кусочки. К приходу матери весь пол был усеян бумажными клочками. От некогда богатой библиотеки отца Анны, профессора-филолога, осталось меньше половины.

Как бы она ни устала на работе и после долгой прогулки, ей все равно приходилось убирать комнату, мыть посуду, готовить еду сыну на завтра, заниматься с ним. Она еще не потеряла надежды на то, что «ребенку» удастся вернуть хоть частицу того, что при рождении достается каждому человеку - ума и речи.

Шли годы. Сдвигов не было. В высоких окнах старого дома гасли закаты, летел снег, хлестали дожди. Анна старела. Она привыкла к своей жизни, как заключенный - к камере-одиночке. Срослась со стенами, покрытыми выцветшими обоями. Вырваться этих стен ей было так же трудно, как из собственной кожи.

Однако она не переставала мечтать об этом. И молиться тайком от самой себя.

Бог и молитвы к Нему могли бы облегчить ее жребий. Но ей мешала застарелая обида на Него за всю ее страшную, нелепую, как ей казалось, жизнь. Что ее молитва может что-то изменить - она не верила из гордыни, свойственной людям, упивающимся своими несчастьями.

Все шло своим путем, пока в один из весенних дней 42-го года ее жизни она не ощутила предчувствие перемены. Сценарий перемены был для нее скрыт, и она не проявляла любопытства. Однако передвижка декораций за кулисами видимого бытия уже началась, и была уже занесена рука над страницей ее жизни, чтобы эту страницу перевернуть…

Внезапно забеспокоился ее сын. Мычал громче обычного, рвался на улицу, бил кулаками в стены. Успокоительные лекарства не помогали. В юноше внезапно забурлила весна. Анна на работе теперь сидела как на иголках, и как только заканчивался рабочий день - пулей летела домой. Прогулкам пришел конец.

Но посидев дома с сыном всего несколько вечеров, она взвыла от безысходности. К «ребенку» она так и не привыкла. В конце концов Анна договорилась с пожилой соседкой, что та будет за небольшую плату навещать ее сына по вечерам (днем приходила сиделка), чтобы он не чувствовал себя одиноко и не бился о стены.

Переложив свою заботу на непритязательную женщину, которая была непрочь подзаработать к пенсии, Анна почувствовала, что руки у нее развязаны. Можно было перевести дух. Слишком много лет она несла одна эту неподъемную тяжесть. Человеком сын для нее не был. Это было громоздкое, бессмысленное и опасное существо, родившееся от случайных отношений. Сколько она с ним ни билась - разбудить в нем человека не смогла. Врачи не утешали ее надеждами на перемены к лучшему -при такой болезни их быть не могло.

Прошло еще немного времени. Анна пришла в себя, осмелела. Снова, как раньше, мерила шагами Арбат, сидела на скамейках, пила сладкую воду Лагидзе - единственное лакомство, которое себе позволяла. Снова расцветали закаты и весело брызгали дожди. И однажды Великий Взрыв все-таки состоялся.

Повод к этому был ничтожный. Картинка, написанная маслом, изображавшая ярко-красную морскую звезду.

Эта картинка висела на стене комнаты, куда Анна заглянула через окно. Сквозь тюлевые занавеси видна была старинная мебель, стены, оклеенные синими с мелким рисунком обоями, дубовая дверь, изразцы печи-голландки…. Она вгляделась в пылающую морскую звезду- и вдруг закричала громко и отчаянно… Звезда, казалось, шевелила своими щупальцами, дразня несчастную. Морок, пришедший из бездны, злая насмешка, горечь истраченной непонятно на что жизни -все слилось в безобразный колючий комок, забивший горло. Она силилась вытолкнуть его из себя, давилась, билась и снова кричала, заливаясь горькими ядовитыми слезами.

Она не видела, что вокруг собралась толпа, что ее пытались привести в чувство, совали ей воду, валидол, валерьянку, обмахивали веером. Кто-то побежал вызывать «скорую»-она слабо пискнула: «Не надо»- и доброволец с облегчением вернулся. Не видела, как из-за угла дома выбежал крепкий седоголовый мужчина лет пятидесяти, на ходу срывая с себя осыпанный стружками фартук, пробился к ней, обнял ее и прижал к груди ее голову.

-Успокойтесь, пожалуйста,- шептал он ей на ухо. И обращаясь к толпе: «Ну что, граждане, собрались? Чего не видели? Расходитесь. А то жену перепугали - вон дрожит вся». И снова ей на ухо: «Не сердитесь. Как вас зовут? Анна? Пойдемте ко мне, вот моя квартира, на первом этаже, вы в окно смотрели. Вам надо придти в себя».

Бережно поддерживая обессилевшую женщину, он привел ее в квартиру с высокими потолками и голландской печью. Анна опустилась в кресло. Ей казалось, что она во сне. Пришли двое юношей, сыновей хозяина, как догадалась Анна. Все расположились вокруг стола, покрытого тяжелой штофной скатертью.

-Чего только не встретишь в старинных особняках?- заметила незваная гостья.- Как вас зовут?

-Меня Арсений, а сынов- Епифаний и Дормидонт.

-Как красиво! Точно в житии святых,- восхитилась Анна.

-Да уж точно святые! Такие безобразники…

-Пап, ну что ты, право? Госпожа нас не знает, невесть что подумает, -запротестовали оба.

-Что надо-то и подумает. А по мастерству мы краснодеревщики,- продолжал хозяин.- Вся мебель в доме - нашей работы. Заказы берем от музеев и частных лиц.

-«Новым русским» хоромы обставляете?

-Как можно? У них же ни вкуса, ни понятия! С ними скушно, не желаем, ни сыны, ни я. Кстати, что же мы сидим? –спохватился Арсений. – Гостью же надо чаем напоить, да и самим не мешало бы испить китайской травки. С обеда все колотимся, передохнуть пора….
Старший, Епифаний, внес самовар с медалями. Из шкафа появилась расписная чайная посуда.

-Как у вас все….-Анна замялась, ища подходящие слова,- по-настоящему! Расскажите, как это удалось?

Арсений Мефодьевич рассказал, как он, столяр из Тверской области, приехал в столицу в 80-х на заработки, подрядился реставрировать мебель в особняке, как пришелся по нраву хозяину-потомку старинного купеческого рода. Тот оставил ему по завещанию дом с обстановкой, половина которой уже была отреставрирована к тому времени руками пришельца-мастера. Как пришлось судиться с наследниками. Выиграв дело, он выписал с родины жену с детьми и поселил в доме вблизи Арбата. Но жена от суеты и толчеи занемогла. Тосковала по своей тихой родине и вскоре умерла.

-Теперь живем одни. -заключил Арсений Мефодьевич. – А вы?

Анна замялась. С одной стороны - гостеприимному хозяину надо бы ответить таким же рассказом о своем житьи - бытьи. С другой- ее житье-бытье для таких рассказов решительно не подходило.

- Ну, ладно, потом как-нибудь, - заметив ее замешательство, сказал хозяин.

-Засиделась я у вас. Мне уже пора,- заторопилась Анна и поднялась.

- А вы приезжайте еще. Я вам столько расскажу всего! Ночевать останетесь, если захотите. Тут знаете, сколько комнат? Одиннадцать! Побегал я в свое время, чтобы все сохранить - сынов-то двое. А у вас дети есть? - внезапно спросил он, вглядываясь в собеседницу.

Анна струхнула и сделала вид, что не слышит. Хозяин тактично промолчал.

-Я поеду отвезу вас,- промолвил он. Женщина в панике запротестовала: войдя в дом, он сразу же увидит сына. И прощай после этого романтическое знакомство!

-Привезу и высажу у подъезда,- точно читая ее мысли, сказал он и улыбнулся.- В гости напрашиваться не стану, не беспокойтесь.

Анна взглянула на него с благодарностью. Но уходить медлила, ожидая продолжения.

-В следующий раз пойдем с вами в храм Спаса на Песках. Там в воскресенье праздник. Хотите?

«Ясновидящий он, что ли?» -и вслух: Конечно, хочу! Я еще никогда не была в этом храме. «И вообще нечастая гостья в церкви»-хотела добавить, но вовремя спохватилась: это могло ему не понравиться.

-Договорились! Я за вами заеду. Садитесь, поехали. И не бойтесь ничего.

Он сел за руль блестящей иномарки, перекрестил дорогу, затем собеседницу.

И она впервые за долгие годы с облегчением вздохнула.